Он улетел, когда никому этого было не нужно, просто залез в пушку и улетел, я его спрашиваю "нахрена", а он как то молчит, стоит себе, облокотившись на перила и курит. Он выкурил нашу последнюю сигарету. Я сказал ему чтобы он застелил постель и кинул стираться простыни, а сам пошел тратить деньги на свою смерть. Когда я вернулся он жарил яичницу, простыни валялись в корзине с грязным бельем. Пахло застоявшимся куревом, сгоревшим маслом и мокрым снегом. Промозглым ноябрьским снегом и запотевшими окнами.
- Когда вернутья твои родственники? - слипшиеся светлые волосы не давали мне видеть его лицо.
- Может быть послезавтра.
- Есть будешь?
- Ты сам знаешь, я питаюсь никотином и только иногда малолетними еврейками.
- Тогда свари кофе.