Сколько лет прошло. Иерусалим все тот же. Каждую осень мы идем на штурм. К зиме падет Акра, Генрих отплывет на Кипр, к весне мы потеряем Руат. Летом ничего не происходит, все маются от жары и безделья. А осенью. Осенью Климент взберется на свою кафедру и начнет проповедовать новый крестовый поход. Никто конечно не пойдет. Но мы пойдем. Не можем не пойти. Уже 12 лет ходим и всё идем. Берем, теряем. Снова берем.

Вот Кот. Он тих и угрюм, в его рюкзаке лежит тяжелая Книга. У него шершавые мозолистые руки и небритая рожа. Когда приходят османы он берет железную палку и машет ей со злобным шипением.

Агент прикормил ворона. Ворон ворует еду у турков и приносит нам.

А я. Я приручил белую псину. Но она сбежала.

ночевка перед Святым Городом

В темноту стучала морось затянувшегося дождя. Жара пустыни Иерусалима ушла, уступив место
палестинской осени. Агент наклонился над шипящим костром, Герцог пропадал где-то с очередной
девушкой, Кот мирно посапывал под тентом.

Вперекрест насыпь золу
Мимо пальцев.
Посади на пыль траву,
Не расстаться.
Ты теряешь время,
Там, где бродит ветер,
Нога ищет стремя,
Чьи глаза ответят?

Руки ищут губы,
Пальцы ищут темя,
В висок смотрит дуло,
Отмеряет время.

Кор бросил окурок в остывающие угли и нервно зашарил по карманам в поисках пачки.
- За ухом.
- Что за ухом?
- У тебя за ухом сигарета. - Герцог появился из моросящей темноты.
Мелькнул огонек зажигалки. Кот, проснувшись, нервно зашарил лапой по песку, наткнувшись на
твердый корешок библии он снова заснул сном покаявшегося праведника.

В разинутом чёрном крыле,
В беззубом костистом изгибе,
В расплескавшейся жёлтой воде,
На каком-то бетонном отшибе.
Ты впускаешь в себя никотин,
И плюешь из окна в лопухи
Ты не пишешь теперь картин,
А окуркам читаешь стихи.

Он улетел, когда никому этого было не нужно, просто залез в пушку и улетел, я его спрашиваю "нахрена", а он как то молчит, стоит себе, облокотившись на перила и курит. Он выкурил нашу последнюю сигарету. Я сказал ему чтобы он застелил постель и кинул стираться простыни, а сам пошел тратить деньги на свою смерть. Когда я вернулся он жарил яичницу, простыни валялись в корзине с грязным бельем. Пахло застоявшимся куревом, сгоревшим маслом и мокрым снегом. Промозглым ноябрьским снегом и запотевшими окнами.
- Когда вернутья твои родственники? - слипшиеся светлые волосы не давали мне видеть его лицо.
- Может быть послезавтра.
- Есть будешь?
- Ты сам знаешь, я питаюсь никотином и только иногда малолетними еврейками.
- Тогда свари кофе.

Здравствуйте Герцог, вы потеряли Иерусалим?
Не забывайте, вам досталась пустыня.
Что говорите? Агент пропал? Спросите у сарацинов.
От вас ушел Кот? Наверное даже в таком аду
Март остается мартом.

Что вы несете, разве вам не понятно,
Это всего лишь коробка с костями, и Бога там нет.
Здесь на краю земли, где до смерти рукой подать,
Два вершка до могилы, три до райского меда,


Его рука у камня, едва видная, ненужная змейка. Слабо вздрагивали пальцы. Неумолимо нежное, неумолимо разрушающее, порхание этих пальцев вливалось в грудь глухой тоской.

Два шага, заслониться от солнца, чтоб увидеть все тело. Тонко–медовое с грязно-синими отпечатками подков, оно принесло в голову страшный вопрос. Вопрос – пытка, медленно подымался блестящий топор, радужный зайчик, и одна мысль, оттянуть, не дать звукам ворваться в сознание. Но мозг уже чеканно отрубал слог, невыносимо звенящий, в тот же миг алая ниточка порвалась. “Зачем?”. Раскосые глаза, смуглое лицо, того же оттенка, что были стены на восходе. Зачем я вошел в город? Зачем я орал в мечети Омара, в теплом и вязком месиве? Зачем глядел в дыру купола, силясь упасть пред кем-то на колени? Зачем я подошел к этой медной руке и раскрошенному позвоночнику, чтобы знать что его голова лежит у ворот? Чтобы знать, что под багряным болотом не видно креста? Чтобы ходить по улицам пустого города? Чтобы встретить кота, читающего библию? Чтобы видеть наперед, как падет Тулуза? Чтобы знать, что останусь в этом городе на века, а турки отобьют его через сотню лет? Для этого между головой и телом должно быть два километра? За что, дьявол, упрямый мальчишка, ты не родился раньше, за что, маленький чертненок, я не встретил тебя в Византии, торгуясь на рынке, ругаясь с трактирщиками!? За что ты не пришел в мой холодный замок, не поднялся в библиотеку, не подошел, будь ты проклят, с простыми словами - “Пошли в Иерусалим” , как сказал мне тощий Стефан? За что я увидел твою голову у ворот, мой маленький, мой безнадёжный? Ты был жесток ко мне, ещё до рождения, ты не хотел рождаться ни в Византии, ни во Франции, ни в нищей Германии. Ты хотел родиться только в Святом Городе, твоё желание сбылось, и ты лежишь в золотой пыли, обхватив разрубленным телом почти весь город. Но что прикажешь делать мне?